Молоко с творогом, синие тапочки, или Уроки жизни

4

3157 просмотров, кто смотрел, кто голосовал

ЖУРНАЛ: № 107 (март 2018)

РУБРИКА: Проза

АВТОР: Леушев Николай

 

– Не бахвалься…

Грустно улыбаюсь. Сочиняю что-то с ходу – растормошить, скучная сегодня. Сидит, пригорюнившись, в углу дивана, нога на ногу, ладошка – под щеку. В платочке. Смотрит, вдаль…

– Я в детстве тоже любила бахвалиться… А шустрая былааа! Где поют или на гармошке играют – я уже там! Ни кино, ни вечёрок у нас не было. Деревня маленькая была, десять дворов всего.

– Наш? Наш крайний был. Изба худая уже была, старая. Зато вид из окон! На реку, простооор! А прямо под окнами поле начинается. Рожью засеют – летом так и ходит, тёмно-зелёное, волнами. И васильки, синие-синие! Выйдешь в рожь, стоишь, стоишь и слышно: динь-динь, динь-динь… Тонко – тонко! Это колосья, когда спелые, друг о друга звенят…

– Расскажу… Лет десять мне было… Слышу на другом конце играют, у тетки Дёхи.          

– Родня? Да все, наверно, родня – фамилия одинаковая. А так все: тётка Дёха, да тётка Дёха, полное-то имя Евгения, а за глаза – Дёха. Баба она высокая, ещё крепкая, хоть куда, на голове плат чёрный, в синей юбке до пят, на ногах галоши. Вдвоем с мужем живут, справно живут, детей у них много, но дети уже отдельно, взрослые. По продналогу даже молоко не сдают, по старости, а коровку держат. Веселье у них – сыновья приехали. На праздник, на Петровки было. У сыновей жены баскиие, за рекой браны – певуньиии! Поют, пляшут! Степан, сын, на гармошке играет. Глухой был и говорил плохо, наверно даже глухонемой, а вот на гармошке хорошо играл. Под окнами избы пляшут. Я смотрю. Да говорю же: ни кино, ничего не было, ходили – смотрели.

Вдруг все как-то быстро – в избу, я тоже за ними и – к окну, на лавку, недалеко от стола.

Да ходила и раньше – родня дальняя тетка Дёха-то. Дак вот, все в избу и за стол садятся. Стол большооой, богатый, много всего наставлено, и ещё носят и тётка, и молодухи: рыбники большииие, рыбу они хорошо ловили, колобки, да, да, на сковородках на маленьких таких пекли. «Пинег» – пирог. И ещё чего-то приносили, всего теперь и не припомню…

А вот приносят творог! Молоком залит. Блюдо большооое… Да… Коровы-то у нас тогда не было… Не скажу, чтобы сильно голодали, нет, хлеб был, папа председателем работал, Толя уже работал, на трудодни немного получали. Но молочка не было. А помню, сиильно хотелось… И вот – творог. Большииие такие куски, жёлтый и молоком залит…

На подоконнике у них кременья, мужики курили – искру высекать, коробочки от спичек…

Мы, ребята, любили играться… Долгонько они сидели…

Домой прибежала – у нас уже тоже за столом сидят. Первая тут Зойка сидела, большая уже была, годов пятнадцати, но не работала, припадки у неё были, жалели её… Нянчилась она. Рядом – Толя, потом – Коля, за ним – Витя… Дальше – маленькие, мальчики двое были, Володя и… Ты их не знаешь… Умерли они рано, я не рассказывала… Мама с краю, там – бабушка, Кристина Даниловна. Ей уже за девяносто было… Да, девяносто три, глухая уже совсем была, а крепкая, водилась с маленькими. Шииибко меня любила. За ней Рая, Градя. Папа у окна. Ну вот, я в избу иии – с порога:

– А я-то! А я-то! У тётки Дёхи и пирогов! И колобков! И молока с творогом наелась!!! Вот! И – лезу по лавке на своё место, к Вите. А ребята: Толя – интерееесный такой был, не пускают, прижимают спиной к стенке!

– Да… Даже бабушка заругалась:

– Да пустите вы Маньку на место! Сильно меня любила. А те: Смотрите-ка! Смотрите! Пирогов да колобков наелась, а картошку-то как трескает!

 – Что на столе было?... Да говорю же, хлеб был, картошка была… Да, в мундире, с утра сварена, тут почищена, с квасом, да в квас лук зелёный накрошен, хорошенько всегда луку нарезано. А вот забелить нечем было… Поели. Бабушка с Зойкой со стола убирают, маленьких спать собирают, а мы с мамой – огород поливать. Воду носили с ручья, вернее с болотинки, ручей-то подсох – серёдка лета. Колодец рядом, но там вода холодная. Две доски перекинуты через болотинку – мосточки, вот с них черпаем и носим вёдрами.

Идет Дёха. На колодец. За водой. Колодец большой, журавль высокий, бадья здоровушшая, на два ведра, к ней шест длинный, толстый, а противовес – камни, в сетке, в старой. Гляжу: мама заторопилась и крюк делает – с Дёхой встретиться…

– Спасибо тебе! Тётка Евгения! Спасибо!

– За что, Анна? Спасибо-то… За что?

– Да как же – за что! Девку мою накормила – напоила и колобками, и творогом, и пирогами, она давеча домой прибежала – така довольнюшшая, ещё и робят дразнит!..               

 

Отпустила крепкая Дёхина рука шест. Взлетел «журавль» в небо, вода обрушилась вниз, качается бадья, бухает о столб…

– Не накормила!.. Не накормииила я её!.. Анна!... – И как-то нелепо – некрасиво нагнулась – поклонилась тётка, разведя при этом руки…

Дёха с пустыми вёдрами идёт по чавкающим мосточкам, как будто что-то вспомнив, черпает машинально, с полведра, из болотинки.

Уходит, сгорбившись… Мы снова носим воду. Идём по меже, трава густааая… Крапива. Тёмно-зелёная, злая, с семечками… Мама нагибается, голой ладонью забирает, дииивно так в руку, прямо за коричневые стебли, рвёт… И – быстро суёт её мне под юбку. В ноги… – Не носили тогда ни трусов, ни чулок!.. – Нет, не плакала... А видно понимала, что сделала что-то такое… Стыдное, как это… Неприличное…

– Ночь ту, поди-ко, всю не спала, суну руки под юбку – там пузыри, пузыри…

– Бабушка сразу что-то почувствовала. Спать ложиться, слышу, подсела к маме:

– Чевойно с девкой сделалось? Пришла, не поела ничего, легла сразу.

Мама что-то шепчет ей в ухо… После долгой паузы бабушка:

– Дааа… Худо ребяткам без молочка-то… И протяяяжно так – Хууудо…

Молчу… Потом, хрипло, что-нибудь сказать – растерянный какой – то, прибитый.  

– А… Сколько лет Кристина Даниловна прожила?... (Сам знаю – сто)

– Да около ста было, когда померла-то… Тааак… Да, девяносто восемь! Старенькая уже совсем была, а по дому шевелилась. Потом «уходить» стала… – Как уходить-то? Расскажу, если хочешь… И про тапочки… Про синие тапочки, хочешь?

Щепоткой, как ягоды, собирает слезинки со щёк, по-детски, пальцами трёт глаза. Улыбается, уже светлее…

– Да просто уходить стала, соображала уже плохо. Вот сидит, сидит, встанет, платочек повяжет, батажок в руку и пошла. Домой, в деревню… А это сто километров с лишним, мы уже в посёлке тогда жили. Все за ней, искать! Потеряется ведь…

– Да… Вот и я наверно скоро так же побегу… Грустно смеётся.

– В посёлок мы не по своей воле переехали, а за папой. Его туда в сорок первом послали. На войну просился, не взяли – старый. «Здесь твой фронт!» Секретарь и военком «в голос» сказали. И как передового председателя, «по партийной линии» послали поднимать отстающий колхоз, «Имени Восьмого Марта» назывался. В нашем «Труженике» мы хорошо жили, на трудодень по два килограмма уже получали, а туда приехали – ахнули, у них и по четыреста грамм не выходит! А народ там!..

До сих пор помню: осень, стою на берегу, встречаю наших – папа перевозит всю нашу семью. На катере: мама, Зоя, Коля, Витя, бабушка, маленькие… Скарб, хлеб, зерно. Катер пришлось с баржой брать, хлеба одного – мешков десять, да картошка...

 

Весь колхоз высыпал на берег – новый председатель переезжает! Я – в толпе, меня папа раньше привёз, большая уже была. Передо мной полупьяный крикливый мужик Жданов, орёт:

– А х..ли не жить-то некоторым! Хлеб-то баржами возят! И тут же попадает «в оборот» бабам:

– Да ты бы так-то жил! М…к ты пьяный! Люди хлеб действительно баржой привезли, дак ведь они его не украли, а заработали! А детей смотри у них сколько – девять человек! Ты бы так-то хлеб зарабатывал, лодырь ты пьяный!

Люди там никого не слушали, никому не подчинялись. Бабы коров подоят, молоко в бидоны, бидоны – в туеса и за пять километров, к железнодорожному мосту, в посёлок, продавать. А до колхозных работ, до колхозных коров никому и дела нет. Какие там «килограммы» на трудодни. И стали мы там жить: папа с утра до ночи «колхоз поднимает», мама бригадиром работает, тоже с утра до ночи, Толю на войну забрали, мы, кто постарше – в район, в школу. Дома маленькие, да бабушка, Кристина Даниловна, под присмотром Зои. В школу ездили на лодке, на одной ли, на двух, когда сколько учеников набиралось. Гребли попеременно. Да, конечно, со взрослыми. Доезжали до пристани, а там пешком. В тот год я заканчивала семилетку, к экзаменам готовилась…

– А! Тапочки-то! Да «износились» мы все, как переехали. И до войны трудно было, хлеба не хватало, с одёжей туго было, но кое-как выкручивались. Лагерь «помогал». Заключённые «тянули» железную дорогу на Север, рядом с деревней был – семь километров. Деревенские частенько выменивали у конвоиров всякие тряпки: наволочки, наматрасники, портянки, какую-то обувку. Особо любили охранники менять своё барахло на солод, пиво варили.

 

Из наволочек мама шила платьица, кофточки, из чёрных наматрасников – куртки, штаны. Так и жили. А как переехали, да война – как нищие стали!.. Но той весной пошла я в школу в новой обувке! Тапочки это были. Как сейчас помню: увидала их – у меня сразу что-то ёкнуло, радостно стало! Чудо, что за тапочки! Сверху брезентовые, синие, подошва резиновая, на шнурках, шнурочки чёрные, плетёные. Чудо, что за обувь!    Появились они неожиданно – родственники привезли, сын бабушкин в подарок ей привёз. Из Устюга проездом. Ну, а бабушка, конечно сразу – мне, Марусе! Девке уже пятнадцать, а всё босиком. Любила меня. Дааа…

– Ну вот я и щеголяю в них!.. – улыбается, глазами. – Как щеголяю-то? А я тебе сейчас расскажу! Просыпаюсь я рано, вернее мама будит. Быстро завтракаю, одеваюсь: сверху – плат мамин, жакетка, тоже мамина, ломоть хлеба мама суёт в сумку, тапочки. Нет, не на ноги, за пазуху иии – бегом до берега. Лодка уже ждёт, учеников сегодня немного, восемь человек, да двое взрослых. Вода ещё большая. Плыть до пристани больше часа, можно и подремать, глаза слипаются… Солнце уже высоко, но холодно, ноги мёрзнут. Я лучше за вёсла! Вернее за одно, гребут по двое. Вот так-то веселее! Наконец и пристань показалась – большой белый дебаркадер. Теперь до райцентра, конечно, пешком! Хорошо – на дороге снега уже нет, только лужи. Бегооом! Три километра всего: мост через ручей, дальше – домики, деревушка справа, Заречье, всё ещё в воде, снова домики, потом – бойня, второй ручей. Вот здесь и ноги помыть и тапочки надеть, дальше – деревянные мостки, село. Школа! В школе гладкие, крашеные полы, приятно погулять, а где и пробежаться за подружкой по коридору, пока учителя нет. Не скользят, не валенки. Резиновые! И ноги прятать не надо, под парту… Обратно до конторы леспромхоза мостки – в тапочках, а там до самого дома, понятно, босиком! Экзаменов мне сдавать: математика, русский, география, история… Много! Но не боюсь, учила, готова, знаю. Пятёрки, четвёрки… И Фаина Александровна, классный руководитель, уверена во мне, хвалит меня. Сдааам!..

 

Замолкает надолго. Гаснет… Смотрит в окно…

– Ну и как экзамены-то?! Тормошу снова. Не рассказывала ты, ни разу…

– …Не сдавала я экзамены. Работать пошла сразу. Не ходила я… Не в чем было идти на экзамены… Умерла бабушка, любимая бабушка, Кристина Даниловна. Надо хоронить, а в гроб положить не в чем. На ноги нечего надеть. Ну, не-че-гооо!... Надели тапочки…

Сижу напротив. Слушаю. Весь скованный, «деревянный», сил нет пошевелиться…

– Вот… В молодости недоедали… Работали всё... Закалялись, так и живёшь долго – тупо пытаюсь шутить, сменить тему, «лечебное голодание», восемьдесят пять – возраст!

– Да… Лечебное…

Снова грустно улыбается. В пергаментных морщинах застряла мутная слезинка…

– Поехал уже? Так скоро?!..

– Да… Надо… Работа. (Вру). На площадку не выходи, форточки… Не провожай…

 

Внизу привычно оборачиваюсь: высоко, на площадке четвертого этажа худенькая фигурка. Крестит. Меня. Машину. Спаси и сохрани!..

На дворе холодно, сыро. А я всё ещё там – в том жарком летнем дне, на скамье у окна, рядом с той, голодной, босоногой девчонкой Манькой, моей мамой… Чужая изба, чужие люди, не оборачиваясь, спиной, чувствую, вижу – что на столе. Пироги, творог… На стекле бьётся муха. Тягостно – долго длится застолье… Нет никаких сил встать, пройти мимо стола, выйти вон. Влажными ладошками всё перебираю и перебираю какие-то камешки, коробочки, тряпочки…

Наша изба. Все давно уже спят, на полу, на полатях жарко. С краю спит деловой Толя, потом молчаливая Зойка, дальше – Коля, там Витя, мама, рядом маленькие, Рая, Градя, даже бабушка, Кристина Даниловна уже спит. Совсем поздно пришёл папа, лёг с краю, сразу уснул… Тихая белая ночь стоит над деревней. Не спит одна Манька, в окно ей виден кусок неба, неподвижная берёза. Небо зелёное. Звезда… Нет, не плачет, лишь изредка длинно прерывисто вздыхает…

 

Тут же – весна, лужи, хрустящий, колкий ледок. Босая девчонка на дороге в школу, за пазухой тапочки, на сердце праздник…

И у меня весна, а пасмурно, печально на улице, на душе. Не плачу. Разучился. Старый. Мне уже столько, сколько и Дёхе в том далёком тридцать восьмом…

Но набухает что-то комом в груди, в горле. Давит… Наконец дождь… На лобовом стекле. Ничего не видно. Расплывается всё… Это… «Дворники»… Плохо работают.             

Разворачиваюсь на «сплошной», скорей вернуться!

 

 

 

Почему в Новосибирске обращаются в компанию «ГрузчикиПРО», если нужны грузчики или разнорабочие? Потому что услуги грузчиков в Новосибирске дёшево и качественно оказывают именно сотрудники этой компании. Здесь всегда только надежные и проверенные рабочие, а персонал имеет высочайшую квалификацию. Здесь выгодные цены без необоснованно завышенных тарифов и скрытых комиссий.

 

   
   
Нравится
   
Комментарии
Ирина Смирнова
2018/03/19, 23:07:18
Очень хорошо! Просто классно! Вся уревелась... Писать не могу. После... Маньку жалко. И вообще...
Добавить комментарий:
Имя:
* Комментарий:
   * Перепишите цифры с картинки
 
Бог Есть Любовь и только Любовь и Он Иисус Христос
Официальный сайт Южнорусского Союза Писателей
Омилия — Международный клуб православных литераторов