Бескрайние владения души

-1

1013 просмотров, кто смотрел, кто голосовал

ЖУРНАЛ: № 104 (декабрь 2017)

РУБРИКА: Юбилей

АВТОР: Фунт Игорь

 

125 лет назад, 3 декабря 1892 года умер Афанасий Фет.

 

 

…Так и по смерти лететь к вам стихами,

 К призракам звёзд буду призраком вздоха.

 

День города под знаком рождественской звезды

 

В своей предсмертной статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» Виссарион Белинский писал: «Есть ещё особенный род врагов прогресса, — это люди, которые тем сильнейшую чувствуют к этому слову ненависть, чем лучше понимают его смысл и значение. Тут уже ненависть собственно не к слову, а к идее, которую оно выражает, и на невинном слове вымещается досада на его значение. Им, этим людям, хотелось бы уверить и себя и других, что застой лучше движения, старое всегда лучше нового и жизнь задним числом есть настоящая, истинная жизнь, исполненная счастия и нравственности».

В конце статьи он отмечает: «В прошлом году журналы наши были особенно богаты замечательными учёными статьями. Назовём здесь главнейшие. В «Отечественных записках»: «Пролетарии и пауперизм в Англии и во Франции» (три статьи); «Физико-астрономическое обозрение солнечной системы» Д. М. Перевощикова; «Северо-Американские Соединённые Штаты» (три статьи); «Открытие Генке и Леверье» Д. М. Перевощикова» и др.

Я задался вопросом, не эта ли статья русского астронома и математика Дмитрия Перевощикова о феноменальном обнаружении французским учёным Леверье планеты Нептун, предсказанного ещё Галилео Галилеем, подвигла молодого поэта Фета, так не любившего бросать взгляд свой на окружающие общественные процессы, откликнуться строками:

 

Здравствуй!

На половинном пути

К вечности здравствуй, Нептун! Над собою

Слышишь ли шумные крылья и ветер,

Спёртый нагрудными сизыми перьями? Здравствуй!

 

Впоследствии Жозефа Леверье награждают орденом Почётного легиона, избирают почётным членом Петербургской академии наук. Британская академия наук присуждает Леверье свою высшую награду — медаль Копли. Знаменитый астроном становится бессменным директором парижской обсерватории до самой своей смерти.

К слову, автор статьи об открытии Леверье профессор Перевощиков часто сокрушался по поводу того, что один из его способнейших учеников Александр Герцен, уехавший в 1847-м с семьей за границу, не предполагая, что покидает Россию навсегда, разочаровался в астрономии и в науке вообще (что распространялось и в российском обществе).

Однажды профессор сказал Герцену:

— Очень сожалею, что обстоятельства помешали вам заниматься настоящим делом. У вас, дорогой, поверьте мне, были прекрасные способности!

Герцен отшутился:

— Да не всем же за вами на небо лезть. Мы здесь, на земле, займёмся кой-чем.

Но Дмитрий Матвеевич продолжал сокрушаться:

— Помилуйте, какое же это дело? Читал я ваши статьи по философии... Понимать нельзя! Гегелева философия-с... Ей-ей, для меня — птичий язык. А небо!..

(Имелась в виду философско-публицистическая, а на самом деле просто издевательская, по мнению Перевощикова, работа Герцена «Дилетантизм в науке», где он называл учёных специалистов современными троглодитами и готтентотами.)

Нет точных сведений, что побудило Фета отозваться на великое открытие учёных-астрономов стихотворением «Нептуну Леверрье», но существует ещё одна версия написания оного.

 

Первым всенародным празднованием дня рождения Москвы было её 700-летие.

Инициатором этого благого начинания принято считать историка и публициста Константина Аксакова, который опубликовал в 1846 году в «Московских ведомостях» статью «Семисотлетие Москвы», где писал о высоком предназначении Москвы. Как идеолог славянофильства упрекал Петра I за перенос столицы в Петербург и высказывал мысль, что не худо было бы такую несправедливость исправить. Аксаковская статья всколыхнула общественность двух столиц. И возобновились стихнувшие было споры, кто главнее и важнее.

Именно этого не желал Николай I, которому ещё заблаговременно напоминали, что грядёт 700-летний юбилей Первопрестольной. Он вполне резонно опасался, что страстный спор западников и славянофилов может перерасти в нежелательные политические события. И хотя официальная власть долго не давала согласия на празднование, общественность начала к юбилею готовиться.

Историк Михаил Погодин предлагал создать фундаментальные труды по истории Москвы, составить мартиролог московских святых, описание монастырей и церквей, отдельно рассказать о Московском университете, Почтамте, Английском клубе и других достопримечательностях города.

Вот что повествует певица, исследователь истории русского романса Елена Уколова по поводу сочинения в 1847 году замечательного романса, приписываемого и Гумилёву, и Бунину, и Колчаку, на самом деле сотворённого композитором Петром Булаховым и поэтом Владимиром Чуевским, «Гори, гори, моя звезда…»:

— Созданию романса сопутствовало несколько событий, — уточняет певица. — В январе 1847-го московские власти решили отметить с размахом 700-летие Москвы. К дате приурочили множество творческих конкурсов — народ повально принялся петь и сочинять... Певцы, поэты, музыканты взялись за дело. Плюс Рождество: звезда, упоминаемая в романсе, скорее всего не символ, а конкретная рождественская звезда. Вдобавок потрясающее научное открытие, сделанное астрономом Леверье в конце 1846 года: он предсказал существование большой планеты, которую назвал Нептуном. А через два месяца её увидели в телескоп именно там, где указывал учёный...

Так что рождественской звездой вполне мог стать популярный в ту пору Нептун, резюмирую я. А молодой Фет, творческий, ищущий, всё видящий, всё замечающий человек, вполне мог принять участие в новогоднем праздничном конкурсе и сочинить к нему эти необыкновенные строки.

И звучат они очень напряжённо и заинтересованно, и чувствуется в них боль за дела земные, неблаговидные, и велика надежда на светлое будущее в образе быстро мчащейся в эфире-времени огромной планеты. Что же это как не причастность к истории, прогрессу и к судьбе своей страны?

 

Здравствуй, Нептун!

Слышишь ли, брат, над собою

Шумный полёт? — Я принёс

С жаркой, далёкой земли,

Кровью упитанной,

Трупами тучной,

Лавром шумящей,

Мой привет тебе: здравствуй, Нептун!

 

Вечно, вечно,

Как бы ни мчался ты, брат мой,

Крылья мои зашумят, и орлиный

Голос к тебе зазвучит по эфиру:

Здравствуй, Нептун!

 

«Что вы мне пишете о Гейне? — вы выше Гейне!»

 

Фет мог сказать вслед за Монтенем: «Всякий всматривается в то, что перед ним. Я же всматриваюсь в себя». — Не для самолюбования, разумеется, а для самопознания, для познания человека и бытия вообще.

Как учёные ведут наблюдения над погодой, растениями и планетами, точно так же Фет ведёт наблюдения над жизнью своего душевного мира, соотнося его с бытиём планетарным:

 

Я долго стоял неподвижно,

В далёкие звёзды вглядясь, —

Меж теми звёздами и мною

Какая-то связь родилась.

 

Я думал… не помню, что думал;

Я слушал таинственный хор,

И звёзды тихонько дрожали,

И звёзды люблю я с тех пор…

 

 Его интересовали разные века и многие народы. Переводы элегий Катулла, Тибулла, Проперция, сатир Ювенала, Персия, эпиграмм Марциалла. Античность Вергилия («Энеида»), Овидия («Метаморфозы», «Скоробей»), Горация, за которого сослуживцы прозвали его «дубовым классиком». Но за что в 1884 г. поэт получил Пушкинскую премию Академии наук.

Горация Фет переводил, видимо, con amore, смакуя эпикурейскую поэзию античного лирика-помещика и мысленно проводя параллели между идиллическим благодушечаньем Горация и собственным деревенским житьём-бытьём.

Поэты Персии и Кавказа, Германия Гёте («Фауст»), Канта и Гейне — «К упоению Байроном (мистерия «Каин») и Лермонтовым, — рассказывает Фет, — присоединилось страшное увлечение стихами Гейне». Тургенев впоследствии восклицает в их переписке: «Что вы мне пишете о Гейне? — вы выше Гейне!»

Очень успешно Фет перевёл сочинения А. Шопенгауэра: «О четвёртом корне закона достаточного основания», «О воле в природе» и «Мир как воля и представление».

Стремясь расширить рамки прославившего его литературного жанра небольших лирических стихотворений, Фет творит поэмы и повести в стихах, пробует себя в художественной прозе (многое потом затеряно и забыто). Публикует ряд путевых очерков, критических статей (к примеру, в журнале «Русское слово». И вновь много затерянного). Создал мемуары «Ранние годы моей жизни» и «Мои воспоминания».

Пишет журнальные статьи в «Русском Вестнике» о сельских порядках («Из деревни»). Где выказал себя столь убеждённым и цепким русским «аграрием», что вскоре получил от народнической печати кличку «крепостника».

В желании приобщить русскую читающую публику к красотам иноземного слова, переводит Шенье, Мицкевича, большой цикл немецких переложений из Хафиза. Не всё, правда, шло гладко, не всё было на одинаково высоком уровне. В отличие от Жуковского, Фет-переводчик неизмеримо уступает Фету — оригинальному лирику.

Фет сам признавал, что его поэмы публика встречала весьма прохладно, что он лишён как драматической (он пытался писать и пьесы), так и эпической жилки.

Так, журнал «Современник» (линия Чернышевского — Добролюбова) в 1859 г. громит фетовский перевод трагедии Шекспира «Юлий Цезарь»: «…в нём нет Шекспира ни признака малейшего». После чего Фет совместно с другими представителями эстетического направления (Тургенев, Толстой) покидает «Современник».

А трудный жизненный путь, суровая житейская практика Фета, безнадёжно-мрачный шопенгауровский взгляд на жизнь, на людей, на современное общественное движение, всё более отягчали его душу, ожесточали, «железили» его характер. Отъединяли от окружающих, замыкали в себе.

 

«Злой умница»

 

«Афоризмами житейской мудрости» называл И. А. Ильин переписку Шопенгауэра, вспоминая экзистенциальные мотивы его философии: «Острота проникновения в человеческую душу сочетается с удивительным изяществом и простотой изложения. Эта сила ума и это богатство выстраданного за всю жизнь опыта заставляют прощать ему и крайности, и преувеличения, и беспощадную односторонность иных выводов».

Философия Шопенгауэра своеобразно интегрировалась в русскую литературу: И. С. Тургенев, А. А. Фет и Л. Н. Толстой были не единственными, но наиболее значительными мастерами слова среди тех, кто подготовил почву для широкого распространения в России учения Шопенгауэра.

Можно назвать также имена Ф. Сологуба, Н. Лескова, В. Гаршина, К. Случевского, А. Апухтина, А. К. Толстого, Л. Андреева, А. Чехова, И. Бунина и других, испытывавших влияние мыслителя.

Тургенев писал Фету, что именно он принёс в Россию имя Шопенгауэра: «Вы и Толстой, вы шопенгауэрианцы — тем самым глупцы. А Шопенгауэр, что же Шопенгауэр, ведь я его вывез в Россию».

Однако добавим, что первым в России поклонником Шопенгауэра был в 40-е годы Одоевский.

В становлении и развитии творчества Фета философия Шопенгауэра играла особую роль. Характерная черта его — культ красоты, искусства для искусства, отказ от реализма как поверхностного изображения жизни. Поэтическим инструментарием провозглашалась мистическая интуиция. Сновидения считались ближе к истинному облику мира, чем реальность. В поэзии доминировали интуитивные элементы, пренебрежение логикой и рационализмом.

Поначалу интерес к философии Шопенгауэра объяснялся скорее предпочтениями его поклонников, чем общественным настроением…

Идеи Шопенгауэра пали в подготовленную почву. После покушения А. Каракозова на царя (1866) радикалы ушли в подполье, начались репрессии, ужесточилась цензура. Постепенно распространились настроения, свойственные интеллектуалам Западной Европы после поражения революции 1848 года. Таким образом, была подготовлена почва для более широкой рецепции философии немецкого мыслителя.

1880—90-е гг. стали пиком популярности Шопенгауэра. Что связывается, с одной стороны, с ухудшением политического климата в России после убийства Александра II. С другой — именно в то время были переведены «Афоризмы житейской мудрости» и работы по этике. Широкий круг читателей получил возможность поразмышлять не только о неизбежности жизненных страданий, но и получить советы, как примириться с ними или их избегнуть.

В 1881 году был опубликован переведённый А. А. Фетом «Мир как воля и представление»; и философские идеи Шопенгауэра были освоены в творчестве замечательного поэта.

Фет ценил в Шопенгауэре прежде всего то, что он почувствовал, как писал Н. Бердяев, «боль и суету мира». Обосновал особость человеческого существа и существования. Шопенгауэровская мысль о хаосе случайных импульсов в политике и истории, не имеющих смысла и не связанных с моралью, встретилась с чаяниями русских творцов: судьба народа — в судьбе отдельного человека, а в ней главное — отношение к морали.

Их волновала шопенгауэровская антропология, сосредоточенная на человеке страдающем. Но не принимавшая в расчёт ни «человека политического», ни «человека социального». Популярность Шопенгауэра объясняется также отсутствием у него «тернистого языка», свойственного немецким классикам, — отпугивающего иноязычного читателя.

Фета привлекали к его философии блестящий стиль, а также видимая бессистемность и противоречивость, позволяющая использовать нужный для того или иного восприятия фрагмент. Подчеркивая либо игнорируя, например, его пессимизм, используя либо элиминируя его практическую этику.

Русская мысль была неразрывно связана с действительностью: часто публицистика, впрочем, как и сейчас, была её рупором. А эмоционально-образный стиль философствования, обращённый скорее к интуитивным прозрениям, чем к строгим логическим суждениям, реализовывался в художественных произведениях. В этом плане русская литература — кладезь самобытной философии. Да и философы были отменными литераторами.

Всемирная отзывчивость русского ума общеизвестна.

Эти принципы отличали мировидение и мораль русских писателей, мыслителей от философии Шопенгауэра: вся его этика была проникнута духом индивидуализма. Этика сострадания — это познание чужого страдания, понятого непосредственно из собственного и к нему приравненного, когда каждый при соприкосновении с любым существом способен сказать: «Это ты!»

Этот вывод — безусловен. Но недостаточен для объяснения способности к любви, столь убедительно описанной в русской литературе. Которую Томас Манн назвал «святой». А также в русской философии, где любовь — высший принцип абсолютной морали — критерия, направляющего поведение человека к доброму отношению к самому себе, к своим близким, к человечеству и к миру в целом.

Такова философия Шопенгауэра, подпитывающая философию искусства Фета. Художественная реальность которого строится не по принципу предметной или мыслительной реальности, а по принципу чувственного целого. Чувственное целое имеет свою логику, законы, которые Фет исключительно талантливо применяет. Так его художественное целое, как правило, миниатюрно.

В этих миниатюрах он чаще сосредоточивается на настоящем времени, этим как бы выключаясь из времени вообще.

Создавая чувственные миниатюры, Фет берёт не полновесное глубокое чувство, — а лишь миг чувства, зарождение чувства. Как бы предчувство или получувство.

Получается некое мерцание, неопределённость. К чему, по признанию поэта, его всегда тянуло. Движение у Фета происходит не как развитие с борьбой противоположностей, а скорее как античное движение по кругу. Что создаёт удивительное чувство гармонии, единства противоположностей.

Фет резко отделяет художественное познание от иных его видов.

Он говорит, что с точки зрения предметности, художественные истины это ложь и чепуха. Художественное познание у него даже не столько познание, самопознание, — само чувствование. Недаром многие исследователи пишут о фетовском импрессионизме. Всё его творчество, статьи и письма пронизаны великолепной культурой красоты. Ценность красоты поэт видит в том, что она помогает человеку вырваться из обыденной жизни. Которая, по мнению Фета, течёт по законам Дарвина.

Наука не может помочь человеку вырваться из обыденной жизни. Она скорее делает человека циником и нигилистом. Не может помочь в этом плане и религия.

Фет был принципиальным атеистом и нередко высказывался о церкви весьма нелицеприятно.

Отвергает Фет и моральные ценности по причине их тесной связи с земными делами. Он пишет, что добро и зло — для человека, а красота — для художника, который выше человеческого. Ибо поэт и человек — это для него не одно и то же.

Вообще надо отметить резкое неприятие им тенденциозности, дидактизма, нравоучений, утилитаризма в искусстве. Надо также отметить, что красота для Фета не просто одна из многих категорий эстетики, а святыня. Спаситель.

 

Молитва и проклятие

 

Всем известно — путеводная звезда Фета — точность наблюдений, реалистичность воспроизведения духовного мира человека, живущего среди природы, меняющегося вместе с ней. Его увлекает противоречивая сложность развития природы и человека — их борьба, их взаимосвязь. Фет в наиболее совершенных своих стихотворениях прикоснулся к вечным темам, непосредственно связанным с бытиём человека, его мечтами о непреходящем, о прекрасном.

Узрев «самое её», Природу, как писал о нём Тютчев, Фет вместе с тем сумел прикоснуться к бытию, его тайнам. Фетовский человек вне социальных забот и общественных треволнений находится в постоянном и разнообразном общении и разговоре с природой.

В самых обыкновенных предметах Фет находит поэзию: садовник, грибник, охотник, агроном, астроном, фенолог, путник, лесничий. Если они внимательные читатели, то они найдут в стихах Фета десятки их интересующих подробностей. Мимо которых они прошли бы, если бы поэт не указал на эти подробности перстом стиха.

То, что является их специальностью или особым интересом, поэт в силу своего видения раскрывает в стихах с неожиданной даже для них стороны. Поистине возможности поэзии планетарны! Настоящей поэзии. Подробности в его поэзии укрупнены, увеличены в своём значении.

Тем самым они обретают силу символов — как под взглядом на планету Нептун из телескопа:

 

Птицей,

Быстро парящей птицей Зевса

Быть мне судьбою дано всеобъемлющей.

Ныне, крылья раскинув над бездной

Тверди, — ныне над высью я

Горной, там, где у ног моих

Воды,

Вечно несущие белую пену,

Стонут и старый трезубец Нептуна

В тёмных руках повелителя строгого блещет,

Нет пределов

Кверху, и нет пределов

Книзу.

 

Звёзды, планеты — Природа служила для поэта определением нравственных качеств человека. Фет мог бы вслед за Толстым сказать (он это и сказал своими стихами), что природа, духовное владение ею, даёт человеку «высшее наслаждение жизни».

Человек под небом полдня, в пору ледохода, под звёздами, у моря, в ненастье, на просёлочной дороге, под ливнем, в бурю, зимним утром, в степи вечером, в лесу, на пчельнике, слушая в саду соловьиное пение, на ветру… Не перечислить все аспекты фетовских тематических треугольников. Природа проходит через влюблённое и вечно творящее сердце поэта и запечатлевается в его незабвенных строках.

Фетовский мир трепещет от упоения жизнью. Блещет, как сад в росе и небо в звёздах. Воздух этих стихов насыщен озоном, он струится и сверкает. «Былинки не найдёшь и не найдёшь листа, чтобы не плакал он и не сиял от счастья».

Доминанта фетовской мелодики — высветленная, небесная, искромётная, моцартовская. Ни сумеречные сентенции Шопенгауэра, ни серьёзные испытания личной судьбы, ни треволнения, выпавшие на долю его близких, — ничто не могло отвратить Фета от прославления бытия, природы, любви, звёзд. Это было его призвание, это была его молитва и проклятие. (1820 —1892)

 

   
Нравится
   
Комментарии
Инкогнито
2017/12/10, 11:54:06
Великолепный в своей познавательности текст. Моему поколению (скоро шестьдесят) Фета преподавали в школе как исключительно совершенно безвредного для властей "певца тычинок и пестиков". "Лесом мы шли по тропинке единственной В поздний и сумрачный час...". В оправдание могу сказать, что сегодняшние школьники вообще вряд ли знают ТАКУЮ фамилию. Надеюсь, что ошибаюсь. Автору - успехов.
Добавить комментарий:
Имя:
* Комментарий:
   * Перепишите цифры с картинки
 
Бог Есть Любовь и только Любовь и Он Иисус Христос
Официальный сайт Южнорусского Союза Писателей
Омилия — Международный клуб православных литераторов