Мой литинститут.

3

12/09/2013 19:16, 5474 просмотра

метки: литинститут, студенты, общага, молодость

автор: Николай Полотнянко

Я так озаглавил это свое воспоминание, чтобы подчеркнуть тот непреложный факт, что у каждого, кто учился и тем более закончил этот вуз, остаются о нем только свои воспоминания. Оговорюсь сразу, что очное отделения я не знал вовсе. Конечно, я видел каких-то жутко худых и очкастых людей, которые посещали дом Герцена, но они заочников не интересовали.

 

Заочник – вот кто составляет творческую основу литинститута. Это были гении со всего Союза, которым для полной гениальности недоставало знаний античного театра, трубадуров средневековья, и еще непрочитанных полутора тысяч книг писателей всех времен и народов, которые нужно было знать обязательно, если ты хотел стать знаменитым человеком. Не знаю, как другие, а я читал, память у меня была отменная, даже несравненная Тахо-Годи профессор античной литературы была удивлена моей болтовнёй о Платоне, а профессор Артамонов – о Петрарке. Это я говорю не для похвальбы, а чтобы подчеркнуть, что учиться можно и в аккумуляторной, где я работал, и в кочегарке. Книги, по специальной просьбе литинститута, нам давали в областных библиотеках, государство нам оплачивало проезд до Москвы и обратно, оплачивало учебный отпуск – условия, которых современные студенты не знают.

 

Но разве мы ценили то, что давалось так легко. Из Литинститута не отчисляли за академическую задолженность, но немедленно изгонялся любой грамотей и умник, если руководитель творческого семинара ставил ему «неуд».

Как поступали в Литинститут? Сначала я где-то в марте послал 300-400 строк поэзии на творческий конкурс. Получение вызова на экзамен означало, что творческий конкурс продлён.

 

Я приехал в Москву за два дня до экзаменов и погрузился в шумную обстановку абитуриентских страданий. Мне дали койку в комнате, в которой я жил с Димом Даминовым, филологом из Уфы, Толей Гребневым, врачом из Перми, Николаем Малашичем, офицером-ракетчиком. Не помню, чтобы мы отчаянно готовились к сдаче сочинения, но сдали, причем я – на хорошо, потому что свои мысли о «Горе от ума» уложил в шесть страниц текста. Впереди меня сидел режиссер из новосибирского «Красного факела». Он настрочил не менее пятидесяти страниц текста.

Утром я с замиранием сердца и всех остальных трясущихся частей тела подошел к информационной доске и увидел вожделенную «четверку». Устные экзамены меня не страшили. И вот тут в открытом окне канцелярии заочного обучения я увидел, как вчерашний режиссер разговаривает с Б. Леоновым, доцентом кафедры литературы литинститута.

- Я не сделал ни одной ошибки! – возмущался режиссер.

- Ты, братец, сделал одну ошибку, что родился на белый свет. - спокойно ответил Леонов. – Вопрос закрыт.

 

Вечером я попал в какую-то комнату, где режиссер перечитывал свое сочинение. Мысли там были не ахти какие, но занозистые, что в России не спят будочники и поэты, что-то про жандармов.

 

 

В этот же вечер я сделал еще одно открытие, подсказку, к которую преподнес мне один гражданский лётчик из Семипалатинска. Он на полном серьезе говорил всем, что может предсказывать будущее после того, как в центре Семипалатинска его укусила свинья.

- Не понимаю, зачем экзамен, - сказал он. – Вчера состоялось собеседование. Но во всех вузах собеседование состоится после экзаменов…

Это действительно была интересная мысль. Я поступал и учился в двух технических вузах, и там собеседования были после экзаменов.

- Они заранее покупают творческие семинары, - сделал летчик, укушенный свиньей, завершающий вывод.

 

Видимо, так они и было. От нас не ожидали демонстрации на экзаменах впечатляющих достижений. Тройка вполне устраивала комиссию, но основной отбор производился теми, кто набирал творческие семинары. А на творческий конкурс, надо думать, приходили тысячи и тысячи литературных произведений. Каким-то образом эта масса просеивалась, и в осадок выпадали те, кого руководители семинаров посчитали перспективными авторами.

 

На курс набиралось человек семьдесят поэтов, прозаиков, драматургов и критиков. Из этого числа примерно третья часть по творческой несостоятельности (русские, украинцы, белорусы) отсеивались. Бездарей из солнечных республик доводили до вузовского диплома, весьма авторитетной вещи во время рыночных разборок с милицией. – Я – поэт! – кричал торговец хурмой без справки от сельсовета. – Я закончил литературный институт имени Горького. Этих «меньших братьев» трогать было нельзя. А вот славяне – пожалуйста.  Были и те, что благополучно закончили Литинститут и живут припеваючи, кто в Израиле, кто в Штатах, кто в районе Садового кольца.

 

Поэтические семинары по поэзии вели Д. Ковалев и В. Гусев. Последний не был поэтом, но считался крупным специалистом по теории стихосложения, обладал обширными филологическими познаниями, и у него было чему поучиться. Кроме того, он был очень прост в общении и студенты его любили. Семинар по прозе вел, кажется, зав. кафедрой творчества Курочкин, с критиками занимался Скорино, а драматургов вел к театральному олимпу ректор института В. Пименов, Главноначальствующим над заочным отделением был Таран-Зайченко, человек настолько наивный, что он мог выговаривать студенту по поводу нетрезвого поведения, например, такое: «И выпили сто граммов! И вы действительно выпили смертельную дозу?..» и т.д.

 

Институт занимал небольшое здание по Тверскому бульвару, 25, во дворе стоял памятник Герцену, слева при входе размещались Высшие литературные курсы, где ускоренным порядком давали высшее образование членом СП СССР, платя  хорошую стипендию 200 руб. в месяц, выделяя отдельную комнату, обеспечивая проездом, а через журналы и Бюро пропаганды заработком, и неплохим. На  ВЛК при мне учился саратовский поэт Иван Малохаткин.

За ВЛК находилась спортплощадка (я там играл в волейбол) и очень хорошая и дешевая столовая. В те времена жизнь в Москве для студентов была дешевой: за один рубль можно было прожить один день. Метро стоило 5 коп., троллейбус – 3 коп.

 

Известно, что Михаил Булгаков изобразил здание нашего института в романе «Мастер и Маргарита». Так что дух Волонда витал над сим зданием. Говорят, что после войны здесь работал дворником Андрей Платонов, но это вряд ли – Платонов был инвалидом второй группы, получал помощь от Литфонда и не нуждался в метле и лопате. Но для тех, кто видел в России только плохое, это звучало вызывающе: гений Платонов подметает мусор за литературной шпаной.

 

О Литинституте говорят разное. Одни считают, что это маразм – готовить писателей из бездарей, другие считают, что для своего времени – это была превосходная школа писателей. Правы, конечно, последние. Все послевоенные наборы в Литинститут и ВЛК дали превосходных писателей и поэтов – и «военных» и «деревенщиков» В 1970-х годах выход писателей в «большую» литературу осложнился общим духовным застоем в стране, но в провинции они работают, и во многом гораздо более успешно, чем москвичи. Просто власть в журналах, лит. издательствах захвачена людьми нерусского, а то и просто антирусского закваса. Но честных, умелых, высокоталантливых писателей (прозаиков, поэтов, драматургов) в глубине России немало. Но это совсем другая литература, она настоящая, в противовес московско-питерской вымученной и неживой.

 

 

Но здание на Тверской, 25 было лишь фасадом Литинститута. Настоящий институт, его сердцевина, пуповина, находился на ул. Добролюбова, 9/11, в получасе езды на троллейбусе от кинотеатра «Россия» по направлению к Бутырскому валу.

Насколько я помню, общежитие отличалось довольно либеральным режимом, комнат хватало на всех. Я, например, только первую сессию жил вчетвером, а все последующие занимал отдельную комнату. Конечно, я чаще всего находился в гостях, но когда уставал или хотелось заняться делом, то я уходил в свою комнату.

 

 

Поступив в Литературный институт, я с ужасом обнаружил, что практически не знаю мировой литературы, и поставил себе задачей изучить весь список рекомендуемой литературы не абы как, а с глубоким знанием текстов. Параллельно я изучал культурно-исторические эпохи, включая социализм. Книги по этим разделам у меня были, дореволюционные издания. Я не понимаю тех писателей, которые в состоянии написать, сбацать, слепить повестушку или поэмку, но никогда не учатся. Собственно, о лени и не желании учиться у русских писателей сказал Пушкин, но тут же поставил в образец Крылова и Карамзина.

 

 

Конечно, в первые годы учебы мы говорили очень много, взахлеб, запальчиво, безапелляционно. Но это в нас вскипала дурная, но праведная кровь. Нужно понимать, что мы были влюблены в литературу, она уже нас захватила за нутро, подчинила себе, а задача стояла как раз обратная – надо было подчинить литературу себе. Но это далось немногим. Многие бросили Литинститут, ушли в газетно-редакционную рутину, другие спились, а некоторые ушли из жизни совсем. Вечная им память!

 

За свою литературную жизнь я видел массу приспособленцев к литературе. Особенного много в этом смысле давала Советская власть. Способные циники: Рыбаков, Катаев написали  детские книги, заработали миллионы и т.д. Это была одна литература. Другая литература была жертвеническая, основанная на идеалах добра и справедливости.

 

Преподаватели Литинститута были людьми неординарными. Многим, наверно, памятен профессор Водолагин, читавший первокурсникам вводные лекции по истории КПСС. Это был профессор – живчик, катающийся по всему конференц-залу, самой большой комнате, где во времена Булгакова властвовал Арчибальд Арчибальдович, унесший пакет с севрюгой, когда Воланд начал свои шутки. На Водолагина булгаковская чертовщина не действовала. Я, будучи в Сталинграде, увидел его фотографию на почетном месте, среди защитников волжской твердыни. Один из студентов, крымский татарин, что-то выразил ему о недопустимости выселения татар из Крыма. Водолагин как взвинтился, как пошел сыпать цифрами и фактами, сколько татар вступили в эсэсовские батальоны, сколько наших солдат ими было погублено! Он знал об этом так хорошо, что был одним из организаторов выселения татар. На семинарах по творчеству А.С. Пушкина по-своему буйствовал доцент М. Еремин.

- И на немые стогны града, полупрозрачная наляжит ночи тень!

- Что значит, стогны града!?. Ась?..

Мы не знали, что есть «стогны». Воцарялась гнетущая тишина.

- Площади города - тихо пропищал кто-то в углу.

 

В доцент Еремин уже раскатывал по стогным града все стихотворение:

                        И с отвращением читая жизнь свою,

                        Я трепещу и проклинаю,

                        И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

                        Но строк печальных не смываю!..

И это тоже Пушкин! Пушкин был многолик как Протей!..

 

… Русскую литературу XIX века читал доцент Богданов. У студентов он пользовался неважной славой. И вот однажды у меня с ним случилась история. Экзамены шли, а я пил пиво на «пустыре» - пивной точке возле Останкинского молзавода. Потом спохватился и поехал в институт. Билет взял, сел готовиться к ответу. И тут, то с одной стороны требуют подсказку, то с другой.  Я вертел головой объясняя, а что можно объяснить?.. Слышу: «Полотнянко! Отвечать!»

Прихожу, начинаю отвечать о литературных журналах начала 30-х годов XIX века.

- Достаточно, - говорит Богданов. – Вопроса вы не знаете.

А на мой пивной дух и не реагирует.

- Послушайте, профессор, - плету я ахинею. – С такими методами допроса вам нужно работать на  Лубянке…

 

Богданов чуть не взорвался: полетели со стола разные бумажки, карандаши. Я подобрал зачетку, в которую Богданов не поставил «неуд» и пошел собирать свою сумку. Богданов примчался за мной.

- Герасимов! У вас какой вопрос?..

- Да как вам сказать… - пролепетал начинающий поэт..

- На допрос!..

Я вышел в сквер и сел на лавочку. Богданов пятерым поставил двойки и пошел обедать. Я опять нырнул в аудиторию, взял билет и смотрю на профессора Машинского, специалиста по Гоголю.

 

- Можно отвечать без подготовки?

- Приветствую ваш порыв коллега, - усмехнулся Машинский, который же видел мое столкновение с Богдановым.

- Ну что же, прекрасно! – говорит Машинский. – Отлично я по понятным причинам вам не поставлю. На «хорошо» согласны.

- Конечно! – громко шепчу я.

 

Литинститут входил в число вузов, студентам которых полагались контрамарки на выступления московских театров, за исключением только нескольких. Контрамарки раздавала Надя Кондакова, жена Бори Примерова, и меня она не обидела. Я побывал в театре «Моссовета», где смотрел «Бег» М. Булгакова, в театре «Ленинского Комсомола», где видел «Король-Олень» К. Гальдони и «Мещанина во дворянстве» Мольера, в театре  на «Малой Бронной» смотрел «Ромео и Джульетту», в других театрах. 

Я не был завзятым театралом, некоторые названия меня коробили. Помню в Ленкоме по спинкам кресел положили какие-то сходни и актеры, выкрикивая реплики, бегали почти по головам зрителям. Нет! Это мне непонятно. Трудно мне понять театральную игру еще и потому, что я читаю книгу, зримо представляю себе действия в голове таким, каким его сотворил автор. В театре же между зрителями и автором бесцеремонно входит режиссер и начинает что-то «творить», иногда и вовсе непотребное, а то и похабное. Такой театр не для меня.

 

Литинститут для меня возможность посетить сокровенные исторические места России, я только в Москве, вернее в Троицко-Сергиевской лавре, почувствовал себя русским человеком. В Троице я бывал несколько раз, заезжал в Абрамцево, побывал на Бородинском поле, усадьбах Толстого, Чехова, в Ростове Великом. Это дало мне очень много в плане духовного возмужания. Как и посещение Успенского собора, Алмазного фонда. А вот в Мавзолей я не пошел.

 

Конечно, это беглые заметки о Литинституте, с которым я был связан шесть лет жизни. И за многое я ему очень благодарен. Там обучение зависело, как я говорил, от усердия самого студента. Но литературный опыт накапливал каждый, и это было в системе Литинститута самым важным.

 

   
Нравится
   
Комментарии
Валерий
2017/10/24, 15:32:00
Спасибо, вспомнил молодость! Замечательное было время, несмотря ни на что. С Богдановым я тоже цапался, но он мне всегда "отл"ы ставил в зачетку. А Курочкин меня спас на третьем курсе от отчисления: руководитель семинара (царство ему небесное, поэтому без фамилии) заявил, что представленный к зачету рассказ "написан так хорошо, что это не ты написал", а я не знал, как с таким заключением бороться и пошел к Курочкину, который эту глупость не повторил, а с матерком похвалил меня. Кстати, этот рассказ не раз печатался в моих книгах.
А потом руководителем семинара стал Борис Зубавин, с которым я защитил диплом, который лег в основу первой моей книги "Всего три дня", которую сейчас продают, не спрашивая моего согласия, на куче литературных сайтов.
Владимир
2014/01/02, 23:43:58
Да , славное время было, когда учились в нашем Литинституте! И учиться успевали, и на выпивку и девок времени хватало. Помнишь, Николай друг Малашич, как бывало выпьем с тобой винца, да к окнам, на улицу смотреть, из прохожих девчат выбирать?
Прапорщик
2013/12/04, 22:20:15
Это не тот ли, кого с треском вышибли из совета ветеранов города Воронежа? Мне обещали показать соответствующие бумаги. я их обязательно обнародую.
Трандофил
2013/12/01, 00:16:59
Да, попили много!!! И по девкам побегали!!!
Чибис
2013/11/05, 18:10:15
Про одного из выпускников:
Есть такой поэт Малашич. Псевдоним его Какашич.
ххх
Какашичем его назвал в своей поэме известный поэт А. Лисняк.
Лорина Тодорова
2013/09/14, 02:28:58
Ну, что же Николай! а Хорошая была ЖИЗНЬ в Вашем Литинституте! Мне понравилось читать!
Добавить комментарий:
Имя:
* Комментарий:
   * Перепишите цифры с картинки
 
Яндекс цитирования
Бог Есть Любовь и только Любовь и Он Иисус Христос
Официальный сайт Южнорусского Союза Писателей
Омилия — Международный клуб православных литераторов