СЕТЕВОЙ ЛИТЕРАТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
ВЕЛИКОРОССЪ
НОВАЯ ВЕРСИЯ САЙТА

№25 Любовь БЕРЁЗКИНА (Россия, Великий Новгород) Поэтическая страница

Яндекс цитирования
Бог Есть Любовь и только Любовь и Он Иисус Христос
Официальный сайт Южнорусского Союза Писателей
Омилия — Международный клуб православных литераторов
На главную Наша словесность №25 Любовь БЕРЁЗКИНА (Россия, Великий Новгород) Поэтическая страница

Л. БерёзкинаЛюбовь Берёзкина - поэтесса, живёт в Новгородской области.

 

 

Небо

 

Небо, ты плачешь ромашковой грустью

над облетевшею, бедною Русью,

песней народной над нею распето, –

русское небо, нерусские беды…

 

В нём облака белоснежной сирени,

отблеск лучистый Божественной тени,

солнца на верность Отчизне обеты, –

русское небо, нерусские беды…

 

Синью Есенинских строчек омыто,

многажды стреляно, но не убито,

вечными вёснами в нём первоцветы, –

русское небо, нерусские беды…

 

Мало осталось от нашего края,

землю в кулак я покрепче сжимаю, –

будут ещё золотые рассветы, Русское Небо.

 

Нерусские беды…

 

 

***

 

Россыпью белою,

ласкою снежною,

девочкой смелою,

радостью вешнею,

кружевом кружится,

смехом куражится,

прыгнула в лужицу,

или мне кажется?

Или мне чудится,

или мерещится, –

с осенью в улице

дружит метелица.

С осенью старенькой

в черном подряснике,

помнишь ли, маленькой,

в платьице красненьком,

гулкою звонницей,

золотом матовым,

пела бессонницей,

с облака капала?..

Гладь васильковая,

даль бесконечная,

тяга кленовая,

русская, вечная…

Юбка обужена,

ноженьки в сажице,

прыгнула в лужицу,

или мне кажется?

Или мне чудится,

или мерещится:

с осенью в улице

кружит метелица…

 

 

***

 

На ладошку уселась синичка,

уронила в ладошку ресничку,

испугавшись гудка электрички.

Ноет осень больною спиной…

 

А на поле желтеет солома,

и коты не отходят от дома,

закоптились над лесом хоромы,

рассветает, а свет – стороной…

 

На завалинке дед бородатый

вспоминает, как шёл он в солдаты,

и как жить было легче когда-то,

а сейчас это вовсе не жизнь…

 

Отхлебнёт, сдувши пар с кружки, чаю

и покойников всех посчитает,

на земле их клюкой отмечая,

а потом заведёт про гроши…

 

Лес топорщится бурой щетиной,

в поле нет ни людей, ни скотины,

полинявшим отрезом сатина

растянулась родная земля…

 

Покосились гнилые заборы,

между стенок крысиная свора

и, срывая с калиток запоры,

дует ветер в души ниппеля…

 

 

***

 

Ковыль гривой рыжей мотнул, на дыбы

он встал, к солнцу вытянув длинную шею,

заржал громче звона летящей молвы,

копытами бил по болотному клею;

 

огнём поздней страсти ревел из земли,

дыханием бледность небес обжигая,

спирали зари до красна накалив,

туман из ноздрей выпускал, и большая

 

тяжёлая чёрная туча к нему

кувшин опрокинула с горькою кровью,

упал жеребец и мгновенно уснул

и вороны сели к его изголовью;

 

кусты ворошили костлявой рукой

на пашне следы обезжизненных прядей,

и смертью повеяло в этот покой,

в сведённые пальцы пустых междурядий…

 

 

***

 

Ресницами рельсов дорога холмы

затейливой змейкой покрыла,

и клинопись утра покрыла стволы,

в них стихла зелёная сила…

 

Засохшей листвы благодатная тишь,

и только ручей говорливый

журчит по-французски про зимний Париж

в седые лесные стропила…

 

Обабок в гербарий настила ополз,

и клюквенный мох раскраснелся,

когда ветерок расчесал его ворс,

заметив лохматое кресло…

 

Не вспомнится здесь ни Москва, ни Париж,

забудутся стрелки дороги,

и думаешь в этом затишии лишь

о смерти, о жизни, о Боге…

 

 

***

 

Повзрослевшие дети уходят

в мир вокруг, словно бы на войну,

и не встанешь у них на проходе,

и не спросишь: куда, почему?

 

А потом ждёшь известий, как с фронта,

и дрожащей рукою письмо

развернул, а там дата затёрта,

сколько ж лет кочевало оно?

 

По спине холодок от трезвона,

хоть готовы к худым новостям,

и в мембрану души телефона

отвечаю чуть слышно: «Да, я…»

 

Но какими вернутся те дети

и вернутся ли с этой войны?

Мы былых похоронок в конверте

не «гуманно» теперь лишены.

 

Вот идёт мать по храму седая,

ставит свечки худющей рукой:

«Пресвятая, помилуй!» за здравие,

«Боже, смилуйся!» – за упокой…

 

 

***

 

Продаётся поэта душа,

налетай, кошелька не жалей,

на торгах благодатный елей

выставляется за три гроша…

 

Продаётся сакральность молитв

и печаль о заблудшей Руси,

что ты медлишь, поэт, попроси

денег больше, ты ими убит…

 

Коли жив – неподкупен судьбе,

гонорары и слава – не в счёт,

дерзкой мысли высокий полёт –
это правда пророчит в тебе.

 

Ты изгой и прими этот Крест,

к публикациям здесь не стремись,

кровь из слов вытекает, как жизнь,

ты один среди мира, как перст.

 

Современникам дань не плати,

не понятен им взгляд изнутри,

так не жди молотка: «раз, два, три»,

с молотка как товар не иди.

 

Если жив ещё духом поэт,

не продать его и не купить,

не заразна холуйская прыть,

коли трещины в совести нет.

 

 

***

 

В голове тишина гудит,

и на грани, как бритва, слух,

снег летит на рога ракит,

говорю с ним, он, белый, – глух…

 

Иероглифы на стекле,

и берёза в печи трещит,

заметает на пол во хлев,

старой двери рассохся щит.

 

Замотало страну пургой,

как пуховым до глаз платком,

растрезвонилось над рекой

небо близкое белым льдом.

 

Над Россиею семь небес,

а седьмое – её навек,

только черный какой-то влез

в святость русскую человек…

 

 

Разговор с другом

 

1.

 

Заневестились снегом акации,

в долгой шубе им сват – кипарис,

так давай, по ноктюрну забацаем

на гитаре замёрзших ресниц?

 

Или выпьем за жизнь вероломную,

за распиленных клавиш дрова,

и по чёрным сыграем по-чёрному

бедных тактов Шопеновских два.

 

А с тобою мы больше не нажили,

постарели ещё до звонка,

наливай по второй за отважную

жизнь, летящую под купола…

 

Что Шопену во сне не привиделось,

мы лопатой гребли на ветру,

от Отечества – тихая видимость,

будто вымерзло сердце к утру…

 

Черепками разбитой империи

дорожат до сих пор торгаши,

чем Россиюшку нашу не мерили, –

не осилили русский аршин.

 

Только что-то на сердце заёкало

от морозного утра с тобой,

края близкого, края … далёкого,

что зовём, если худо: «Домой!»…

 

 

2.

 

В Божий храм за тебя не успела я,

отмолить я тебя не смогла,

закатилась мечта околелая,

не найдя ни поесть, ни угла.

 

Похоронена ты не отпетая

у дороги под визги собак,

чтоб могила твоя не заметная

не сгущала на совести мрак.

 

Без того «пятый угол» мерещится,

моет руки Пилат каждый день,

неискусная сгибла «разведчица»,

наведя только тень на плетень.

 

Все мечты в моей жизни провалены,

я – не «за», я за «против» держусь,

и от центра до самой окраины

вся, как Богом забытая Русь.

 

 

***

 

Душе Божий, Душе Святый,

прииди, вселися в ны.

В оболочке сыромятной

только Господом сильны…

 

Зов иконы – Ты ли это?

Пахнет смирной аналой,

без Тебя душа раздета…

С непокрытой головой

 

молим Небо с челобитной:

«Утешение, приди!»

и прощаемся с молитвой,

и с молитвой на пути…

 

Добродетелями нищи,

Ты – Сокровище благих,

и, Податель жизни, свищешь

где захочешь, освятив

 

и очистив мир от скверны.

Царь Небес, услыши нас!

Голос страждущих, но верных

на шестой протяжный глас…

 

 

***

 

Прозвенел колокольчиком маленьким,

распогодился ясный денёк,

полезайте-ка, ноженьки, в валенки,

да помните-ка мягкий снежок.

 

Набирайте-ка, рученьки, дровушки,

да насыпьте синицам пшена,

подкрепитесь, синицы, воробушки,

далеко ещё, птахи, весна.

 

Протопчу я тропиночку узкую

до колодезной, чистой воды,

затоплю к вечерку печку русскую,

на растопку надрав бересты.

 

Хлебный мякиш наполнит дом запахом,

улыбнётся под снегом изба,

а из глаз отчего-то закапало, –

горько солона бабья судьба…

 

 

***

 

Рассмеялось небо звонко

над моею головой.

Ах, метелица-метёлка,

с новой крепкою метлой!

Забелила, закрутила,

по ложбинам намела,

снегом лунное кадило

натирала добела;

ветром в поле налетела,

точно ворона крылом,

и на пашне закоптелой

навертела помелом;

закружила хороводом

деревянные дома,

укатила пни-колоды,

стой, куда?!

Завыла тьма,

бесом белым закрутилась,

понеслась со свистом прочь,

в бездны чёрную могилу,

серебром осыпав ночь…

 

 

***

 

В степь дорога белая…

Спи, мой бедный друг,

вьюга оголтелая

рыскает вокруг.

 

Худенькие ёлочки

боязно дрожат,

нету ни метёлочки

сверху камыша.

 

Холодом придавлена,

лунным камнем снег, –

спи, моя окраина,

радуйся во сне…

 

Варежкой пуховою

станет новый день,

стёжкою ковровою

между деревень.

 

Мы накрошим хлебушка

из озябших рук

птахам перед вербушкой.

Спи, мой бедный друг…

 

 

***

 

Звёздочка далёкая,

звёздочка ты ясная,

где ж ты, светлоокая,

где же ты, прекрасная?

 

Локонами стелется

поземь бесконечная,

выгнулась метелица

от потока Млечного.

 

Что же ты наделала,

крапинка пропавшая?

Отсвет снега белого,

вьюги брата старшего,

 

ночку нежно скрашивал,

спрашивал о звёздочке,

да сторонкой нашею

лёг одной полосочкой.

 

Что же мне не весело?

Точно тяжкой палицей

в сумрачное месиво

полночь ударяется.

 

Ночь закрыла ставенки,

прыгнула воробушком,

звёздочки той маленькой

сбила наземь зёрнышко…

 

 

***

 

На край волны редеющих туманов

уйду я за немолчною звездой,

где ветер вольный с кромкой золотой,

где мир подлунный – зёрнышко шафрана.

 

И там, где невозможно различенье

земного и небесного стихов,

иду до пенья первых петухов

в судьбы земной завьюженный Сочельник.

 

Гори, звезда души, моя дорога,

гори в полях, сияй над головой,

и я, твой бедный путник, за молвой

иду к тебе просить тебя у Бога.

 

За гатью стылый двор белеет кровлей,

не стелет меж берёз кудрявый дым.

Дана звезда лишь далям голубым,

желанная и русская до боли.

 

 

***

 

За Правду – смерть, за Правду – гнать!

Ещё один, а вместе – рать.

За Правду стой, Её держись,

Господь с тобой, и в Правде жизнь.

А как солжёшь – на Божий Суд,

заслуги подлость не сотрут,
ни лавров цвет, ни звон монет.

Ты – Правда сам. А нет, так нет.

 

 

***

 

Ничего от тебя не нашла я

за угаром хмельной пелены,

бывший «ангел» советского «рая»,

бывший пахарь советской страны.

 

Ни её, ни тебя нет в помине,

перестройкой убито село.

Вместо пашни – сплошная пустыня,

где мелькает воронье крыло…

 

Ни машин, ни души на дороге,

только ты с почерневшим лицом

еле тянешь замёрзшие ноги,

обручальным торгуя кольцом.

 

Всё пропито: семья и Россия,

крест нательный ушёл за вино,

просят стопку глазницы пустые,

взгляд покинул без спроса давно…

 

Дать бы в морду за всё это разом:

за разруху, за пьянство и мат.

Умирать не давали приказа,

и ты сам больше всех виноват.

 

Ведь никто не поможет, родимый,

на Руси нашей так повелось.

Что же вылил полжизни ты мимо?

Где здоровая русская злость?

 

Пожалела и вынесла чарку,

затрясло его, зубы стучат.

Это мерзкое, подлое «жалко»…

Ты прости меня, гибнущий брат.

 

Ты прости, я ещё молодая,

не вкусила смертельной тоски,

пропивая последки от «рая»

и кольцо с посиневшей руки…

 

 

***

 

Серая сырость январская

щиплет глаза, словно дым.

Бродит душа по затасканным

русским просторам святым.

 

Всё обезжизненно, вымерло,

нет деревень и дорог.

Лихо советского вымпела

бросило русский острог.

 

Нет конвоиров поблизости,

нечего, в целом, стеречь…

Жизнь уровнялась по низости,

флагман дал сильную течь…

 

Стало быть, не с кого спрашивать

средь захолустных руин

в царстве владыки не нашего,

сей не по нам господин…

 

Стужа лютует по пустыни.

Редко найдёшь острова,

где сохранённые русскими

слышишь родные слова…

 

Были советские граждане,

Бога забыв за лихвой,

цели поставив бумажные,

строем единым – в застой.

 

Нынче покрыта погостами,

Русь вспоминает Царя…

Колет иголками острыми

серая мгла января.

 

 

***

 

Осадки в виде снега и дождя…

Осадок в виде жалости копеечной…

Присела на знакомую скамеечку,

и памяти задёргалась культя,

где поле не в честь «Марса» шоколадного,

и Спаса купола обриты наголо

осадками из снега и дождя.

 

Тягучей безмятежностью Нева,

асфальта вакса город весь обляпала,

и снова, исцеляя плеши дьявола,

прорвётся из-под панциря трава…

Зачем-то о тебе напрасно вспомнила,
и вздрогнула от звона колокольного

тягучей безмятежностью Нева…

 

 

***

 

Как пасту для зубов

не выдавить любовь

из тюбика души,
где ненависть полоской.

Не тает снег хребтов,

камней остывший плов

у горных ног лежит,

застыв в тарелке плоской…

 

Покинул грешный мир

восторженный Шекспир,

лицензий больше нет

на преданность Джульетты.

Даёт билет кассир

на ключик от квартир,

где ванна и паркет,

а жизни, в общем, нету…

 

Ушла любовь, ушла,

остался дым и шлак.

Внутри, где был полёт –

одни следы помёта.

Устала, сделав шаг,

нелепая душа,

и главный круг забот –

погода для кого-то…

 

Темнее и темней

от крыльев сизарей,

летящих наугад

и падающих стаей.

Погладит на заре

их перья суховей,

Господь не виноват,

что мы такими стали...

 

 

***

 

Как хорошо мы «плохо» жили,

как не ценили свой удел,

мечтали каждый, как хотел,

на золотой сидели жиле…

 

Бесплатно то, бесплатно сё,

бесплатный сыр… А мышеловка

взяла и хвост прижала ловко,

а ведь не видели её…

 

Одни теперь воспоминанья,

и мы сидим, как старики,

перебирая те деньки,

сказав им с грустью: «До свиданья»…

 

Где нашей юности полёт

и голос Брежнева, как пьяный,

застывший Ленин в истуканах

и лозунг времени: «Вперёд!»

 

 

***

 

Вешнее веянье –

паром от мякиша,

в недоумении

снежные катыши.

Рожью запаренной,

Пасхою светлою

веет к завалинке

с низкою веткою.

 

Снега осевшего

слышно дыхание,

паводка здешнего

вёснами ранними

чают с надеждою

и с опасением,

зная мятежные

воды весенние.

 

Птахи залётные –

Господа певчие.

Зимы холодные

тишью отмечены,

тишью таинственной,

вербами стройными,

Русью единственной,

ввысь колокольнями.

 

Скалки старинные,

вкусное маслице,

проводы блинные,

наши красавицы,

звоны воскресные,

взоры влюблённые,

просфоры пресные,

слёзы – солёные...

 

 

Мы

 

Мы годами с тобою отмечены,

наши судьбы – миры параллельные,

маршируем с мешками заплечными,

где слова с тетивой самострельные…

 

Не сдались, но изрядно потрёпаны,

память долгую не консервируем,

к Богу вырвались разными тропами,

но Его живоносною силою…

 

Место встречи, увы, не изменится,

торопиться туда не советую,

пусть ещё повращается мельница,

взбудоражит мечту предрассветную.

 

Мы родились в стране одураченной,

и здесь всякий по-своему бесится.

Силы лучшие глупо растрачены

на борьбу ни на дни, ни на месяцы…

 

Чтоб остаться собою, не скурвиться,
не предать, не продаться за идолы,

без стыда чтобы встретить на улице

человека родного, любимого.

 

Что нам свято, чужими оплёвано,

что серьёзно, родными не понято,

и отвергнуты сердца влюблённого

подношения, пропиты, прокляты.

 

Нам в ушко бы игольное втиснуться,

на заре в чистом облаке встретиться,

обернувшись свободными птицами,

для которых в диковинку лестница…

 

Мы увидим с тобой даль печальную

и колодец под старой калиною,

наших жизней родство не случайное,
Русь прощальную, Русь лебединую… 

 

 

***

 

Мы Господа встречаем только раз,

когда Он постучится в наши двери.

Мы, взор подняв пытливых, дерзких глаз,

ответим: или «верю», иль «не верю»…

 

И вот тогда смещается звезда,

пророчествуя судьбы, фигурально.

Конструкция закончена моста,

а мы лишь выбираем: «вира» – «майна».

 

Всю жизнь идём по этому мосту.

Ох, как это тревожно и не просто!

Но все приходим к равному кресту

и к ласковому сумраку погоста.

 

С конечной точки вновь идёт отсчёт.

Добрались по мосту до половины.

Куда же он в конце нас приведёт?

Коротким будет путь наш или длинным,

 

широким или тесным – это в нас.

Когда Господь стучался в наши двери,

мы, взор подняв пытливых, дерзких глаз,

ответили: иль «верю», иль «не верю»…

 

 

***

 

Потревожить тебя я не смею.

Может статься, найду где-нибудь

ту последнюю вязкую муть,

что любви нашей старше и злее.

 

И, готова бежать на закат,

уж не чувствую пламень рассвета.

Мы с тобою плохие поэты,

и никто в этом не виноват.

 

Всё неправда, что было со мной.

Это, видно, кошмар в полнолунье.

И сама я, отпетая лгунья,

пела песни тебе под луной…

 

Потревожить тебя я не смею.

Неделима на веки печаль.

С нею Бог мою душу венчал,

навсегда я прикована ею.

 

 
Комментарии
инна
2014/01/22, 10:35:35
Ваши стихи великолепны!!!Я всегда знала что вы талант)))
ЛЮБОВЬ НЕЛЕН
2014/01/04, 19:31:09
ЛЮБАША!!! РАДА, ЧТО ПРОЧЛА ЕЩЕ РАЗ ВАШИ СТИХИ, СПАСИБО ВАМ ЗА ЧИСТУЮ ДУШУ, ЗА УДИВИТЕЛЬНУЮ ЛЮБОВЬ К РОССИИ.
Любовь Берёзкина
2011/06/21, 15:42:11
Благодарю Вас, Георгий.
Георгий Киселёв
2011/04/15, 22:33:42
Не существует разделения поэзии на мужскую и женскую. Она едина и неделима в своих высших достижениях и средней непритязательности. И требования её к каждому пишущему однородны, независимо от того, кто их принимает на себя как добровольное обязательство - мужчина или женщина.
А требования таковы: высшая самоотдача в творчестве, вслушивание в бушующее или вяло текущее время, понимание сквозного действия истории на родной земле, зачастую самоотречение от того, что люди зовут счастьем, т. е. в какой-то мере аскетизм, ну не совсем монашеский, но всё же…
Ну никак невозможно не вспомнить в этой связи не знавшую компромиссов в жизни и творчестве Марину Цветаеву:

В чёрном небе слова начертаны –
И ослепли глаза прекрасные…
И не страшно нам ложе смертное,
И не сладко нам ложе страстное

В поте - пишущий, в поте – пащущий!
Нам знакомо иное рвение:
Лёгкий огнь, над кудрями пляшущий, -
Дуновение вдохновения!

Вот этого лёгкого огня над головой порой невозможно достичь
никаким напряжением сил, никаким потом тяжкого труда. Кому не дано свыше, тому не снизойдёт, как бы он ни корпел над полем или чистым листом, А кому дано, с того спросится по высшему счёту, не принимая во внимание никакие оправдания и уважительны причины.
Любови Берёзкиной дано.

В степь дорога белая…
Спи, мой бедный друг,
вьюга оголтелая
рыскает вокруг.

Худенькие ёлочки
боязно дрожат,
нету ни метёлочки
сверху камыша.

Холодом придавлена,
лунным камнем снег, –
спи, моя окраина,
радуйся во сне…

Варежкой пуховою
станет новый день,
стёжкою ковровою
между деревень.

Мы накрошим хлебушка
из озябших рук
птахам перед вербушкой.
Спи, мой бедный друг…

Кажется, перед нами непритязательная пейзажная зарисовка, сделанная несколькими небрежно набросанными линиями: дорога в заснеженной степи, «худенькие ёлочки», продутый и оборванны ветрами камыш, городская окраина, из которой видны ближние деревни, мир тишины и покоя. Покоя последнего, совершенного, которого наравне со спящей окраиной удостоился и некий бедолага, названный в стихотворении бедным другом. Впрочем, настоящая поэзия при пересказе многое теряет.
Не могу дать себе отчёта, чем же меня очаровали эти стихи. Может быть, вот этой экономностью изобразительных средств и в то же время широтой авторского видения, постепенным киношным сужением кадра: от панорамы степи до крошек хлеба на переднем плане. И от этих крошек хлеба голодным птахам сердце схватывает жалость ко всему живому и к тому, кто недавно ещё был живым, но уже навсегда уснул под пеленой белого безмолвия. Так пробивается сквозь скупой зимний пейзаж мотив сострадания ко всему живому и благодарной памяти всему ушедшему: «Спи, мой бедный друг!»


Стихи от «нестихов» отличает многое, и не только внешние признаки, относящиеся к мастерству, а прежде всего наличие в стихах или отсутствие боли и тревоги за други своя, за страну, в которой Господь даровал родиться и жить. В поэзии Любови Берёзкиной болевая струна звучит достаточно неутомимо и вполне естественно.

Повзрослевшие дети уходят
в мир вокруг, словно бы на войну,
и не встанешь у них на проходе,
и не спросишь: куда, почему?

Как это верно! Сегодняшние повзрослевшие мальчики и девочки уходят от своих матерей в большую жизнь, пропадая в ней так же, как когда-то пропадали люди на войне. Мир ныне с его социальной несправедливостью и охватившим общество безразличием к бедным людям, к прозябающему в нищете и пьянстве народу - подобен самой ужасной войне. А детям нужно найти своё место в новой безжалостной иерархии ценностей, где человека ценят не за его нравственные качества и благородные поступки, а за карьерный или «прихватизаторский» успех. И сколько детей уходят от родителей в никуда и вообще пропадают в нигде!. Стоит только хотя бы раз посмотреть телепередачу «Жди меня», чтобы убедиться в этом.
Даже просто обозначить проблему - и то уже заслуга поэта. Нет у поэта в резерве на личностном уровне средств для её решения. Решить её должна сама жизнь и те государственные и общественные институты, которые обладают для этого достаточными полномочиями и материальными ресурсами. Всё, что может поэт - это обострить тему своим искусством найти нужные слова в нужной последовательности, чтобы на свои мысли и эмоции вызвать ответную реакцию читателя, вспышку восторга, неприятия или гнева в адрес событий, обстоятельств или социальных групп, мешающих человеку достойно реализоваться и занять своё место под солнцем.
У подлинного поэта слова болят так же, как и сердце, когда он сталкивается с несправедливостью или каким-либо уродством нашего времени.
Но какими вернутся те дети
и вернутся ли с этой войны?
Мы былых похоронок в конверте
не «гуманно» теперь лишены.

Вот идёт мать по храму седая,
ставит свечки худющей рукой:
«Пресвятая, помилуй!» за здравие,
«Боже, смилуйся!» – за упокой…

Когда стихи берут за душу, честное слово, не хочется замечать неточных рифм и неказистых оборотов речи. И, только пробежав глазами всё стихотворение и вновь отдавшись его неторопливому течению ( я люблю три-четыре раза прочитывать запавший в меня текст и на последнем этапе вслух), с удивлением замечаешь, что в последней строфе, оказывается, первая и третья строчки не рифмуются, тем самым выбиваясь из порядка, установленного самим поэтом в первом четверостишии.
Ну а какая же у русского человека самая большая боль?
Ну, конечно же, за Россию – Рассиюшку, потерявщую былую славу, , попавшую в тенёта прихватизации, в западню демократии с капиталистическим лицом, за Россию с протянутой рукой при неисчислимых богатствах ей недр.

Или выпьем за жизнь вероломную,
за распиленных клавиш дрова,
и по чёрным сыграем по-чёрному
бедных тактов Шопеновских два.

А с тобою мы больше не нажили,
постарели ещё до звонка,
наливай по второй за отважную
жизнь, летящую под купола…

Что Шопену во сне не привиделось,
мы лопатой гребли на ветру,
от Отечества – тихая видимость,
будто вымерзло сердце к утру…

Два такта похоронного шопеновского марша в помин былой России на черных клавишах пущенного на растопку фортепьяно, если это придумано для яркости образа, это придумано гениально. Этот образ запоминается надолго. Автор не конкретизирует, какая именно Россия - предмет его духовной ностальгии: советская или досоветская, но ясно, что нынешняя Россия его не устраивает, Почему же? Вроде бы государство российское ни бездуховным, ни антинародным не назовёшь. Над каждым городом и над многими сёлами и деревнями звучит теперь по выходным благовест. Да и государство ведь не бросило на произвол судьбы погорельцев прошлого лета. Да вот и врачам обещают скорую прибавку к жалованью, а педагогам уже прибавляли. Пенсии в России повыше наших, белорусских.
Но пока это всё устоялось и устроилось, сколько же всего натворилось в России и легло осадком на сердце поэта. сколько людей пропало, погибло, спилось, испортилось в мутном потоке девяностых, Сколько молодых кончили свои жизни на игле, скольких истребила ВИЧ-инфекция! Как сократилось население, как опустели деревни, как развалились заводы, как обнищали люди! Поэт не имеет права это забывать. Его сердце болит за каждого пропащего и полуживого человека.

Ничего от тебя не нашла я
за угаром хмельной пелены,
бывший «ангел» советского «рая»,
бывший пахарь советской страны.

Ни её, ни тебя нет в помине,
перестройкой убито село.
Вместо пашни – сплошная пустыня,
где мелькает воронье крыло…

Ни машин, ни души на дороге,
только ты с почерневшим лицом
еле тянешь замёрзшие ноги,
обручальным торгуя кольцом.

Всё пропито: семья и Россия,
крест нательный ушёл за вино,
просят стопку глазницы пустые,
взгляд покинул без спроса давно…

Дать бы в морду за всё это разом:
за разруху, за пьянство и мат.
Умирать не давали приказа,
и ты сам больше всех виноват.

Ведь никто не поможет, родимый,
на Руси нашей так повелось.
Что же вылил полжизни ты мимо?
Где здоровая русская злость?

Пожалела и вынесла чарку,
затрясло его, зубы стучат.
Это мерзкое, подлое «жалко»…
Ты прости меня, гибнущий брат.

Ты прости, я ещё молодая,
не вкусила смертельной тоски,
пропивая последки от «рая»
и кольцо с посиневшей руки…

Не поднялась у лирической героини стиха рука «дать в морду» участнику и одновременно жертве мерзкого запустения жизни, «бывшему ангелу светского рая». Это стихотворение звучит как обвинение зачинщикам и устроителям нового «демократического Эдема» , которые обрекли свой народ на жалкое лишённое достойной жизни существование. И не менее жёсткое обвинение самому главному вершителю истории - человеку из народа, не нашедшему в себе внутренней силы противостоять намерениям и делам власть предержащих, человеку, оказавшемуся в зоне отчуждения и от своей страны, и от реальных дел во её благо.
Но чаще всего это обвинение превращается в сострадание, в извечную боль за поруганные и попранные законами и обстоятельствами, государством и равнодушным обществом судьбы человеческие. Звучит эта неумолкающая нота милости к падшим и жалости к униженным и оскорблённым, завещанная нынешним певцам и описателям жизни великой русской литературой. И столько их вокруг, объёктов и субъектов, нуждающихся в твоих словах утешения, и столько душ в мире ином ждут твоего светлого поминания!
Это и некая «разведчица», похороненная возле дороги, и бывший пахарь советской страны, и бедный друг, похороненный в степи, и все те выбитые из жизненной колеи люди, с кем поэт объединяет себя словом «мы».

…Мы родились в стране одураченной,
и здесь всякий по-своему бесится.
Силы лучшие глупо растрачены
на борьбу ни на дни, ни на месяцы…

Чтоб остаться собою, не скурвиться,
не предать, не продаться за идолы,
без стыда чтобы встретить на улице
человека родного, любимого.

…Нам в ушко бы игольное втиснуться,
на заре в чистом облаке встретиться,
обернувшись свободными птицами,
для которых в диковинку лестница…

Мы увидим с тобой даль печальную
и колодец под старой калиною,
наших жизней родство не случайное,
Русь прощальную, Русь лебединую…

Страшное, послушанное в толпе обездоленных слово «скурвиться», но оно тут на месте, как печать на документе.
Может быть. это и есть самая реальная мера противостояния всякой мерзости, уродующей человека в наше время, когда в сердце каждого человека идёт нескончаемая борьба добра со злом. И на что мы можем уповать в этой борьбе? На Бога? Да

Гори, звезда души, моя дорога,
гори в полях, сияй над головой,
и я, твой бедный путник, за молвой
иду к тебе просить тебя у Бога.

За гатью стылый двор белеет кровлей,
не стелет меж берёз кудрявый дым.
Дана звезда лишь далям голубым,
желанная и русская до боли.
.
А на что ещё можно уповать? Да на русский национальный характер, на терпенье и мудрость народа, на выносливость русской женщины. Да на божье в основе чувство родства со всем живым, нуждающимся в твоей помощи.

Прозвенел колокольчиком маленьким,
распогодился ясный денёк,
полезайте-ка, ноженьки, в валенки,
да помните-ка мягкий снежок.

Набирайте-ка, рученьки, дровушки,
да насыпьте синицам пшена,
подкрепитесь, синицы, воробушки,
далеко ещё, птахи, весна.

Протопчу я тропиночку узкую
до колодезной, чистой воды,
затоплю к вечерку печку русскую,
на растопку надрав бересты.

Хлебный мякиш наполнит дом запахом,
улыбнётся под снегом изба,
а из глаз отчего-то закапало, –
горько солона бабья судьба…

Главное всё-таки в этом стихотворении улыбка, а не слёзы. Впрочем, какая же тягучая русская песня без слезы?..

Но неужели же настолько безрадостна ныне жизнь в постсоветской России? Неужели нет никакого просвета, который бы дал поэту право на проявление позитива в своих мыслях о России, в своём сострадании к простому человеку?
Прямого и примитивного без раздумий оптимизма в стихах Любови Берёзкиной искать напрасно. Но внутри этого обозримого ею негатива на просторах России всё же дышит светлое мироощущении, лишь затуманенное реалиями и тенями безрадостного настоящего и уже туманного за далью времени прошлого.
Стихи Любови Берёзкиной стоят того, чтобы их внимательно прочитать и над ними задуматься. Они приглашают к вдумчивому прочтению и размышлению. Есть ли ещё более благородная цель у поэзии – не знаю!
Не хочется после такого раздумья предаваться частностям, отмечать неясные и слабые места в её стихах. Тем боле, что она сама понимает их порой несовершенство. Ну кто ещё из уже состоявшихся поэтов и начинающих отважится на такое признание?

И, готова бежать на закат,
уж не чувствую пламень рассвета.
Мы с тобою плохие поэты,
и никто в этом не виноват.

Любовь Берёзкина этим на поверку честным. но втайне лукавым признанием словно бы предвосхищает все будущие упрёки читателей. Но на самом деле поэт она не плохой, а очень даже хороший, со своей темой, со своим голосом. Поэт замечательный, но ещё недостаточно поднаторевший на мастерстве.
Недостаток мастерства даже придаёт её стихам обаяние всамделишности, неискусственности.. Конечно, ей надо подучиться как следует рифмовать, чтобы не применять такие приблизительные созвучья, как «запахом – закапало», «кровлей – до боли», «идолы – любимого» и др. Но это дело наживное и поправимое. Главное, в её поэзии есть уже то, что можно поправлять. А у скольких технически неуязвимых поэтов поправлять-то нечего, нет содержания или оно настолько убогое, зацикленное на себе любимом, что, как ни правь, рифмованные поделки до уровня поэзии не поднимешь.
Я уже прочитал в журнале страницы пяти поэтов. Это первая подборка, которая меня по-настоящему порадовала.

Георгий Киселёв, Беларусь
Добавить комментарий:
* Имя:
* Комментарий:
   * Перепишите цифры с картинки
 
 
© Vinchi Group - создание сайтов 1998-2019
Илья - оформление и программирование
Страница сформирована за 0.018203020095825 сек.